Семен Астахов (number_0ne) wrote,
Семен Астахов
number_0ne

«Боец»: история одного солдата. Часть 5



День 34. Лакари. Эта запись не имеет ничего общего с тем, что я делаю здесь в Афганистане, но это просто не выходит из моей головы. Я назову эту запись «кофе и воспоминания».


Когда я был маленьким мальчиком не старше четырех лет, я вставал в районе пяти утра чтобы посмотреть, как мой отец собирался на работу. Он брился, чистил зубы и делал другие обычные вещи вроде этого. Но когда он заканчивал с ними, то брал газету и пил свой кофе. Он позволял мне сделать несколько глотков, и там были только я и он. Сейчас я плохо помню своего отца потому что он умер когда я был очень маленьким, но благодаря воспоминаниям о том как мы вместе пьем кофе он продолжает жить в моей памяти.

Задумываться о воспоминаниях о пьющем кофе отце меня заставляет то, что здесь в Афганистане мы часто остаемся на посту или в патруле, поэтому ходим уставшими и постоянно пьем кофе. Каждая выпитая чашка наводит меня на мысли об отце, так что я думаю о нем довольно часто. И если у меня когда-нибудь дети и я буду собираться на работу я хочу чтобы они отхлебывали мой кофе.

Фольк писала ему письма и слала электронные сообщения на их корабль, U.S.S. Bataan. Первое время Сиатта отвечал, но на корабле жизнь морского пехотинца, с ее вызывающими клаустрофобию каютами и скучной рутиной, была отупляющей. Когда поездка затянулась, он замкнулся в себе и перестал отвечать на ее письма.

Война в Ливии не требовала высадки на берег. Корабли останавливались в портах Европы, где Сиатта и его друзья получали увольнительную, большую часть которой тратили на беспробудное пьянство. «Когда бы у нас не появлялось свободное время, мы все напивались», — рассказывал он мне. В феврале 2012 года батальон вернулся в Кэмп Лежен. Срок его нахождения в корпусе подходил к концу. Спокойно оставив службу, Сиатта поехал домой в Иллинойс на подержанном Chevrolet, купленном на надбавку к военному жалованию. Он не сказал Фольк о своем возвращении: она начала встречаться с другим мужчиной.

Сиатта искал еще более спокойной жизни, чем прежде. Семья замечала в нем вспышки гнева, стремление к самоизоляции от общества и то, что они признали алкоголизмом. Он разозлился на свою мать за размещенное ей на вывеске местного макдоналдса приветственное сообщение. «Я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня», — отвечал он ей.

Казалось, он намеревался сохранять анонимность и избегал разговоров о войне. Давая показания на суде, Морин сказала:
«Он хотел, чтобы никто не знал, что он там был. Он не хотел, чтобы кто-то говорил: „Спасибо за службу“. Ему ничего не было нужно. Он лишь хотел, чтобы его оставили в покое»

Больше года Сиатта жил в доме матери. Он не связывался с Фольк и предполагал, что она переехала. Несколько месяцев он находился в апатии. На суде адвокат спросил его: «Чем ты занимался в свободное время?». «Ничем. Я бы сказал, что я, возможно, сидел в своей комнате, ничего не делая», — отозвался Сиатта. В своей комнате, как рассказывала его мать, он пил и играл в видеоигры. Она же всю ночь лежала на диване возле его двери и подслушивала. «Я часто слышала, как он бьет стену».

Подростком Сиатта стриг газоны у Ларри Стонитша, бывшего морского пехотинца и владельца Rovanco Piping Systems — производителя изолированных труб в Джолиете. Теперь тот предложил ему работу на заводе. Сиатта был надежным, тихим и не разговаривал о своей военной службе. Стонитш понимал. «Мой отчим участвовал в Арденнской операции и никогда уже не смог оправиться после того, что он видел и делал, — рассказал он мне. — Он и пил слишком много, так что я испытывал к нему каплю сочувствия».

За пределами Rovanco Сиатта едва существовал. Он с все большим упорством избегал общения — так, что даже пропускал семейные собрания. В 2013 году Морин, убежденная, что ее сын засиделся, предложила ему поступить в колледж. Она сказала ему, что он имел право на получение пособия для демобилизованных и должен был им воспользоваться. «В этом была моя вина, ведь именно я посоветовала ему пойти учиться. Хотела бы я знать, что было бы, останься он здесь и пойми мы, что ему нужны помощь и лечение».

Тем летом Сиатта был зачислен в Joliet Junior College, а осенью переведен в Университет штата Иллинойс. Он не был сосредоточен на учебе и не планировал набирать зачетных кредитов больше, чем это было необходимо для получения ежемесячного пособия. Обучение не приносило ему ни спасения, ни вдохновения.

Обстановка в группе будила в нем тревогу, а суетливые студенты заставляли сохранять бдительность. Он не мог общаться с большинством своих однокурсников, которые имели хоть малейшее представление о том, где он был. Выходные он часто проводил в доме матери.

К весне он был близок к провалу. Сначала он прекратил делать домашние работы, затем перестал ходить на большинство занятий. По нескольку дней он оставался в постели, в комнате, которую снимал на свое жилищное пособие. Он спал до обеда и ничего не ел до вечера. Прежде чем завязать разговор с кем-то, он сильно напивался, чтобы унять тревогу.

Двенадцатого апреля 2014 года, в субботу, Сиатту пригласила на вечеринку в соседнем квартале женщина, с который он познакомился неделю назад. Около 10 часов вечера в своей спальне в подвале он открыл в одиночестве бутылку текилы Don Julio и начал наливать рюмку за рюмкой. Когда он ушел на вечеринку вместе с заглянувшим к нему ветераном флота Марком Крамером, бутылка была почти пустой.

Сиатта пробыл на вечеринке несколько минут, которые провел на террасе возле входа, пока ему не послышалось, будто другой гость сказал что-то грубое хозяину. Без предупреждения и вообще каких-либо слов Сиатта ударил его в лицо и свалил на пол. Этот гость был тренером по кроссфиту и почти не пострадал, но хозяева и гости были в шоке. Сиатту попросили уйти. Крамер проводил его до дома, посоветовал извиниться и спросил, не страдает ли он от посттравматического расстройства. Они вернулись на вечеринку, но там их снова попросили уйти. В этот раз женщина, пригласившая Сиатту, сама проводила его до дома и оставила у двери.

Сиатта пытался позвонить или написать этой женщине. Он говорит, что дальше ничего не помнит. Выяснить, что происходило потом, шаг за шагом, трудно. Но в какой-то момент он пошел бродить по району. В начале третьего часа ночи он вломился в заднюю дверь дома 706 по Саманта-стрит, где жили студентки-педагоги. Это было где-то в 30 метрах от места проведения вечеринки.

Находившийся внутри бывший морпех увидел Сиатту не сразу. Он схватил с кухни два ножа, метнулся обратно в спальню, дал нож поменьше своей девушке и велел ей запереть дверь и позвонить в полицию. Потом он вернулся в гостиную и ждал, прижавшись спиной к стене, с ножом в руке, наблюдая за тыльной частью дома.

Где-то минуту ничего не происходило. Этот мужчина потом сказал полицейским, что преступник мог спуститься в подвал через дверь в столовой. Если это правда, возможно, Сиатта решил, что пришел к себе домой, и искал кровать. Если он и пошел вниз, долго он там не пробыл.

Он попал в поле зрения мужчины с ножом.

Тот позже говорил, что драка была быстрой — «как вспышка». Сиатта ударил его по голове сковородой, тот нанес ответный удар ножом в плечо или грудь и захватил его в медвежью хватку. Сцепившись, они упали на пол. По словам мужчины, Сиатта выронил сковородку и схватил его за горло. Мужчина навалился на Сиатту, пытаясь заставить его ослабить хватку, и несколько раз ударил его ножом. Сиатта отпустил его.

— Сдаюсь, сдаюсь, — сказал он.

Другой мужчина, встречавшийся с другой жившей в доме девушкой, вышел из задней спальни и помог удерживать Сиатту.

Первый прибывший полицейский, сержант Роберт Черри, приехал в патрульной машине. Он увидел в окне двух девушек, отчаянно махавших руками. Они проговаривали слова так, чтобы было понятно сквозь стекло: «Он внутри! Кто-то в доме!»

Черри вызвал подкрепление, вытащил пистолет и вошел через черный ход. Он увидел двух мужчин, удерживающих третьего. Он попросил их отойти и посмотрел на Сиатту, задыхавшегося и истекавшего кровью от колотой раны в шее. Его фланелевая рубашка была вся в крови. Сержант надел латексные перчатки, присел на колени и спросил его имя.

— Сэм, — ответил Сиатта.
Черри почуял запах алкоголя.
— Я умру, — сказал Сиатта.
— Не умрете, — ответил Черри.
Сиатта закатил глаза и промолвил:
«Если я умру, вы будете моими героями»

У него было девять ранений — четыре на шее, два на левом бицепсе и по одному на левой щеке, правой лопатке и затылке. На полу была лужа крови, стены тоже были ей забрызганы. В больнице он был полностью дезориентирован и спрашивал, как это произошло.

Вертолет Life Flight отвез Сиатту в Пеорию. Нож, попав в шею, не задел сонную артерию и яремную вену. Команда хирургов устранила повреждения более мелких сосудов и оставила у него под подбородком тонкие платиновые спирали от катетерной процедуры.

Сиатта проснулся на следующий день. Первой его мыслью было, что его ограбили или что его сбила машина. В его палату зашли два следователя, включили цифровой диктофон и зачитали ему его права. Сиатта был под воздействием обезболивающих и попросил их уйти.

Помнил это Сиатта или нет, он совершил серьезное преступление. Дело быстро набирало обороты. В конце апреля суд присяжных предъявил Сиатте обвинение во вторжении в дом с причинением вреда — преступление класса X, второе по серьезности в уголовном кодексе Иллинойса. Наказанием за это преступление был обязательный срок от 6 до 30 лет.

Таким образом, преступление Сиатты оказывалось в одном ряду с похищением человека с отягчающими обстоятельствами и сексуальным насилием в отношении ребенка. Без заключения сделки со следствием или оправдания судом его ждала дорога в тюрьму.

Новости доходили до Сиатты не сразу. В тот же месяц он был зачислен на программу реабилитации наркозависимых в больнице Совета по делам ветеранов (далее — СДВ) к западу от Чикаго, где ему диагностировали посттравматический синдром, вызванный военными действиями, депрессивное расстройство и алкоголизм.

СДВ прописал ему алпразолам и гидроксидин от тревожности и подтвердил его право примерно на 1300 долларов в месяц как пособие для страдающих депрессией и посттравматическим синдромом, вызванными военной службой. Через шесть недель Сиатта перевелся в федеральный центр здравоохранения в северном Чикаго для дальнейшего стационарного лечения.

Выписавшись из больницы в июле, Сиатта сдался полицейским. Улики против него были серьезные. Его мать наняла частного уголовного адвоката Хэла Дженнингса, предложившего обвинителям признание в менее серьезном преступлении в обмен на условное освобождение под надзор. Ранее Сиатта преступлений не совершал. Мужчина, с которым он дрался, не получил серьезных повреждений. Учитывая военную службу Сиатты и явную болезнь, возникшую из-за нее, Дженнингс считал, что эта просьба обоснована.

Но Кристин Альферинк, помощник прокурора штата, занимавшаяся этим делом, была непоколебима. В сентябре она предложила дать десятилетний срок в обмен на признание в преступлении, в котором обвинялся Сиатта. Дженнингс отказался. «Я ни при каких обстоятельствах не собирался отдавать этого парня в тюрьму», — вспоминает он.

Непоколебимость обвинения отчасти отражала настрой того, с кем дрался Сиатта. Со времени их схватки на кухне тот парень начал страдать от бессонницы, чувствовал себя некомфортно в толпе или если кто-то подходил к нему сзади.

Он рассказал мне, что стал параноиком. Он под завязку забил дом камерами наблюдения и спал с заряженным пистолетом Walther P38 у кровати, но все равно не чувствовал себя спокойнее: «Чайник вскипит — и я отскакиваю на два метра». Как будто некоторые симптомы посттравматического расстройства Сиатты передались ему. Он записался на терапию и начал принимать лекарства от тревожности. Но он все равно злился. Он не знал о службе Сиатты в морской пехоте, и вряд ли это знание повлияло бы на его чувства. «Да будь он хоть самим Иисусом Христом, — говорит он. — Я бы все равно хотел крови».

Дженнингс и его партнер, Кэри Дж. Лакмэн, готовились к процессу. Они собрали военные документы и рекомендации у начальства Сиатты в морской пехоте. Они также устроили ему повторный психологический осмотр. В 2015 году его осмотрел психолог Дон Р. Катералл, специализирующийся на травматических расстройствах, и по совместительству морпех-ветеран Вьетнамской войны. В отчете Катералл подтвердил диагнозы СДВ (посттравматическое стрессовое расстройство, тяжелый алкоголизм) и отметил, что Сиатта не пил уже больше года. Он написал, что это «позволяет официально говорить о ремиссии в наркотическом расстройстве. Пока он ничего не употребляет, маловероятно, что он повторит поступки, приведшие к этой неприятной ситуации».

Тем летом, вскоре после осмотра, Сиатте позвонила Эшли Фольк. Она злилась на него за то, что он перестал общаться с ней; его молчание ее задело. Он сказал, что болен и борется с этим. Она заволновалась, но он убедил ее, что ничего серьезного нет. В июле она предложила ему поесть вместе бургеров в Lockdown Bar & Grill, чикагском баре в тюремном стиле. Она сказала, что, увидев его, снова мгновенно влюбилась. После трех часов разговоров они поцеловались.

Они провели ночь вместе в ее квартире. Она увидела у него на шее, плече и руке новые шрамы и решила, что с ним снова что-то случилось на службе. Они вновь стали парой. Сиатта по-прежнему был очень закрытым, но начал рассказывать ей об Афганистане. Может, думала она, он наконец начал возвращаться к людям. Он не сказал ей ничего о вторжении в дом и о том, что ждет суда.


Сиатта и его девушка, Эшли Фольк.
Фото: Девин Ялкин для The New York Times

Шансы Сиатты избежать тюрьмы зависели во многом от того, захотят ли судья и присяжные рассматривать его военный опыт и самолечение с помощью алкоголя как факторы, повлиявшие на вторжение и драку. В сентябре 2015 года Дженнингс и Альферинк вместе ездили в Cеверный Чикаго, чтобы взять показания у Шейлы К. Перрин, психолога, заведующей лечением Сиатты от СДВ. Во время допроса Дженнингсом Перрин в присутствии Сиатты изложила свой взгляд, отметив, что Сиатте приходилось штурмовать от 30 до 40 укреплений с засевшими внутри боевиками.

Она описала типичное поведение ветеранов с таким опытом: уединенность, боязнь толпы, постоянная настороженность и употребление алкоголя в качестве механизма преодоления «своей боли и своих воспоминаний». Она перечислила поставленные диагнозы и сказала, что, когда Сиатта оказался в незнакомом доме и наткнулся там на кого-то, нож был для него «мощным, мощнейшим триггером». Ее оценка была однозначной. «Ему нужно лечение», — сказала она. К концу допроса она прослезилась.

Альферинк не сдавалась и спрашивала, почему Перрин вела себя так «эмоционально» и испытывает ли она «те же сострадание и благодарность» к человеку, с которым дрался Сиатта — тоже ветерану. За полчаса зачастую раздражительных разговоров Альферинк предположила, что посттравматический синдром Сиатты был не связан с его военной службой и что его алкоголизм был «того же рода, что у кого-то, кто расстался со своим парнем или потерял работу».

Дженнингс все равно считал, что у него есть сильные доводы. Характеристики из морской пехоты были идеальными, и он был готов доказывать, что драка на кухне была условным рефлексом несчастного человека с таким послужным списком.
via

Tags: Боец
Subscribe

Posts from This Journal “Боец” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments