Семен Астахов (number_0ne) wrote,
Семен Астахов
number_0ne

«Боец»: история одного солдата. Часть 4



Это был отличный день и один из худших дней в моей жизни. Сегодня я думал, что моей семье придет сложенный флаг и дурацкое письмо о том, какой я хороший морпех и прочая подобная хрень, но я выжил. Надеюсь, когда я вернусь, моя семья меня узнает. и я надеюсь, они поймут, что я изменился, но только из-за самосохранения. Мой разум не излечить от ужасов войны. Я надеюсь, они поймут.

Согласно дневнику Сиатты и подсчетам морпехов, в следующие две недели он застрелил еще как минимум шесть, а может даже десять человек.

Десятого декабря во время одного из патрулей, ставшего наиболее значимой миссией 6-й роты, взвод отправился на операцию по захвату командира талибов, которого пытались арестовать силы спецопераций США. Погода испортилась, на авиацию было надеяться нельзя. Сообщили, что командир находился в лагере к западу от рынка.

Морпехи захватили лагерь, но не нашли цель. Они засели внутри с переводчиком, прослушивая перехваченные разговоры талибов. Их враги говорили о том, что нашли рядом следы американцев, но не знали, куда они ушли. Вскоре талибы сообразили, где они. Взвод оказался под огнем сразу с трех сторон.

Готовившийся в это время к бою Куртц получил неожиданный приказ. Сообщили, что теперь командир талибов находится в одном из зданий рынка. Третий взвод должен был отправиться туда и схватить его. До того момента рынок считался настолько опасной зоной, что морпехам не разрешили к нему подходить. Во взводе предполагали, что, когда придет время очистить его от противника, рота будет частью крупной спланированной операции. Теперь же взвод — около 40 морпехов, уже находящихся под обстрелом — должен был немедленно туда ворваться. Куртц сухо называет эту миссию «„Операция Санта-Клаус“ — потому что нужно было быть восьмилетним ребенком, чтобы поверить в это».

Он рассказал, что Сиатта подтвердил уважение парней именно во время этой сумасшедшей операции. Вместе с еще одним морпехом он поднялся на крышу сарая и наблюдал за перемещениями взвода, когда талибы снова открыли огонь. Крыша была непрочной, из тонких веток. Эти двое солдат были открыты для снайперов, укрываться они могли лишь за мешком с зерном и пустой 200-литровой цистерной.

Растерявшийся Куртц не знал, как лучше организовать перемещение взвода, когда вокруг кишели талибы. Снизу он смотрел, как Сиатта изучает местность. Он отчетливо услышал звук винтовки Mark 12 с глушителем — нечто среднее между металлическим щелчком и ударом кнута. Сиатта увидел двух человек и убил обоих в несколько выстрелов. «Готово», — сказал он и спустился на землю. Взвод перешел через поле.

Бой затянулся: временные затишья чередовались с новыми столкновениями. К ним присоединился еще один взвод. Сиатта вспоминал, что во время одной из перестрелок попал в талиба с пулеметом, пока тот пробирался через мост. Выстрел занял время и оказался непростым. Перед тем, как убить этого человека, он рассчитал дистанцию, наблюдая за искрами трассирующих снарядов пулемета, когда другой морпех выпустил очередь и промахнулся.

Позже Сиатта бежал через очередную опасную зону с другим отрядом. По пехотинцам начали стрелять сзади. Большинство из них ринулось ко рву и скрылось за его стенами, но Сиатта остался вне укрытия. Куртц увидел, как он присел на колено, приняв позицию, которой морпехов учили на полигоне. Один под открытым огнем, он не мог спрятаться и остался без прикрытия, внешне Сиатта казался спокойным. В прицел он заметил боевика с винтовкой, притаившегося в тени стены примерно в 230-ти метрах. Сиатта выстрелил дважды.

В первый раз он промахнулся, попав в стену слева от мужчины. Сиатта откорректировал прицельную сетку. Второй выстрел попал в цель. «Он убит, сэр», — доложил Сиатта не верящему в происходящее Куртцу, вернувшись к отряду. Этот момент Куртц описывает с чем-то вроде восхищения. «Огонь, под которым мы находились, просто прекратился и так и не возобновился», — рассказал он.

После этой операции морпехи заняли рынок. Бой постепенно затихал. Куртц завершил «Операцию Санта-Клаус» с бесконечным чувством долга перед Сиаттой, который, по его словам, обеспечил безопасность взвода в худшие моменты их службы. «Я ради Сэмми что угодно сделаю, — поделился он со мной. — Все мы очень многим ему обязаны. Он убивал тех, кто иначе убил бы и нас в том числе». Он также отметил, что тот спорный выстрел Сиатты в человека на крыше в начале службы, возможно, был правильным решением. «Оглядываясь назад, я понимаю: скорее всего, тогда его просто не подвело чутье».

Несмотря на все эти эмоции, Куртц с грустью говорит о бывшем пехотном снайпере. Трансформацию Сиатты приветствовали на поле боя, но теперь мысли о ней причиняют боль.

«Я видел, как Сэм превратился из милого невинного паренька в того убийцу, которым он стал, убийцу, который был нам нужен, — рассказывал он. — У меня сердце разрывается»

По ходу службы Сиатта постепенно свел свои мысли к простейшим импульсам и целям. «Вы не сражаетесь за Америку, — говорил он. — Вы не сражаетесь за морскую пехоту. Вы просто кучка девятнадцатилеток, пытающихся дожить до ужина». Его запись в дневнике после боя за рынок описывает ненависть воина к самому себе, чувствующего отвращение от собственного успеха.

Морпехи из моего взвода относятся ко мне с уважением, будто я какой-то особенный, говорят, у меня дар, но от такого дара я б с радостью отказался. Эти ребята говорят об убийстве как о спорте. Убийство — это просто искусство выживать.

Через несколько дней он писал о чувстве вины.

Каждую ночь я засыпаю, зная, что на моих руках кровь стольких многих людей, и никакое мыло не смоет эти пятна.

На Рождество, когда 6-я рота ожидала визита генерала, Сиатта стоял на шестичасовом дежурстве и размышлял о самоубийстве, докуривая еще недавно полную пачку сигарет.

В жопу этого Генерала, он ни черта не знает че мы тут делаем. Все что он знает о том, что мы тут делаем это отчеты, которые он получает от нашего лейтенанта. Он ничего не знает о боях и каково терять хороших друзей.

Я пытался позвонить маме и поздравить ее с Рождеством, я дозвонился, но связь оборвалась. Ну и хрен с ним, я тут привык обламываться, так что не оченьто расстроился.

Я щас на посту, я тут с 4 часов утра. Сейчас уже 10. Я смотрел на свою Винтовку и думал. Интересно какая на вкус раскаленная медь. Я серьезно, дослать патрон в ствол, сунуть дуло в рот и разорвать башку вместе со всем содержимым. Мне стало любопытно чтоли, но не особо. Короче я пытаюсь сказать, что Рождество у меня пиздец какое веселое и радуйся мир и в человеках благоволение и прочая херня (отсылка к рождественской песне и Евангелию от Луки — прим. Newочём).

В конце декабря Сиатту, когда он лежал, вжавшись в землю, чуть не убило пулеметной очередью талибов. Одна из пуль попала в землю рядом с его головой. Его лицо было изранено осколками камней, а защитные очки разбились.

Перес подбежал к нему и увидел, что по его лицу стекает кровь. Сиатту, казалось, оглушило, а потом он запаниковал. Перес уверил его, что раны не серьезные, и попытался заставить его убить пару убегающих талибов. Расстояние было большим. Это был единственный раз, когда Перес видел, чтобы Сиатте было сложно выстрелить. Он стрелял снова и снова, но все время промахивался.

Отряд захватил раненного в колено боевика. Когда прилетел вертолет, Перес решил эвакуировать пленного, а не Сиатту. Он жалеет об этом выборе, потому что из-за этого Сиатта не смог получить медицинские бумаги, необходимые для вручения медали «Пурпурное сердце». Санитар обработал и перевязал лицо Сиатты, и они пешком отправились обратно к посту. Перес рассказал, что пытался предложить кандидатуру Сиатты для получения «Пурпурного сердца», но управление роты не дало этого сделать, сославшись на недостаточную тяжесть ранений. «Это меня расстроило, потому что, не будь на нем очков, он бы потерял глаз, — сказал Перес. — Я чувствовал себя виноватым. Я не эвакуировал его с медиками. Я чувствовал себя виноватым, что отказал ему в том, чего он заслуживал».

Столкновения стали происходить еще реже после этого боя. Сиатта провел в Афганистане чуть меньше ста дней, и у него было время поразмышлять.

Я сижу на посту и не участвую в перестрелках и из-за этого начинаю реально бля съезжать. Из-за этого я думаю про все принятые мной здесь решения и начинаю сомневатся, были ли они хотя бы правильными. Мужчины, которых я убил, хотя скорее уж 15-летние мальчишки с пушками, так имел ли я право их убивать и заслужили ли они смерти?

Ну в смысле мне 20 лет, я блин прекрасно понимаю риск пойти в морские пехотинцы во время войны Но эти молодые ребята, Ребята которых я убил, понимали ли они, какого хуя творили и за что вообще сражались, вот о чем я себя спрашиваю.

Весной 2010 года, перед окончанием миссии батальона в Афганистане, Куртц рапортовал о представлении Сиатты к медали за проявленную доблесть. В Лакари было спокойно, и Сиатта собирался домой. Казалось, что для него все обошлось, но дневниковые записи указывали на надвигавшиеся проблемы.

Последним на СВУ (самодельное взрывное устройство — прим. Newочём) подорвался капрал Найсли, и он потерял обе ноги и обе руки. Я видел и делал много плохих вещей, пару хороших но об этих вещах мне нужно просто забыть, и начать с чистого листа когда уеду отсюда и доберусь домой. Как сделать это? Без понятия.
|}

Мать Сиатты Морин и его брат Тони прилетели из северного Иллинойса, чтобы встретить Второй Батальон морской пехоты, возвращавшийся из Кэмп Лежен. У Морин почти не было связи с сыном во время его службы. Сиатта редко писал домой, а его звонки были нечастыми и короткими.

Морин сняла комнату рядом с базой и неделю пыталась снова заговорить со своим сыном. Сиатта не спал по ночам, не вставал с постели большую часть дня и очень мало разговаривал. За ним присматривала расстроенная и обеспокоенная Морин. Она объясняла себе его состояние тем, что он был изможден и, продолжая жить в афганском часовом поясе, еще не акклиматизировался после перелета.

Сэм Сиатта.
Фото: Девин Ялкин для The New York Times

Несколько дней спустя, в мае, Корпус морской пехоты США предоставил Сиатте отпуск, который он провел в доме матери. На День Поминовения Иллинойс посетил Обама, и Сиатта был приглашен на президентскую церемонию, которая должна была состояться на кладбище в Элвуде. Поездка была короткой, и он стал бы идеальной опорой: морской пехотинец, только что вернувшийся с выброски войск, проведенной по инициативе Обамы.

Сиатта отказался присутствовать. Когда на суде его спросили, почему Сэм не проявил ни малейшего интереса к общественным церемониям. «Может, потому что мой опыт войны в Афганистане не кажется мне таким уж значительным. Не знаю. Не думаю, что парад был самой подходящей идеей».

Морин замечала, что он продолжал не спать по ночам. Она жила в двухкомнатной квартире и днем работала в аптеке. Ночью она заставала его в глубокой задумчивости. Раньше Сиатта был непьющим и имел аллергию на пиво, теперь же он часами пил и напивался в стельку. Уезжал в бары по ночам. Мать спросила его, как в свои 20 он умудрялся покупать алкоголь, на что тот ответил, что военное удостоверение избавляет от любых проблем. Возвращаясь домой, он не спал почти до самого утра, расхаживая по комнате и распивая алкоголь, который сам себе и наливал. Морин же садилась в гостиной и просила его расслабиться.

«Нет», — отвечал он.
«Хочешь есть?»
«Нет».
«Хочешь сходить в магазин?»
«Нет».

Несколько раз за ту неделю он терял сознание. Морин не знала, что думать или предпринять. Он ничего не рассказывал ей об Афганистане, об убийствах, которые он видел и совершал, а она не вмешивалась в это. «Я просто подумала, что ему, возможно, нужно разобраться в себе. Я считала так: „Нужно оставить его в покое. Ему нужно очистить голову от этих мыслей“».

Вернувшись в Кэмп-Лежен после отпуска, Сиатта оказался в похожем состоянии. Командование посчитало, что он прошел проверку. Сиатта получил свою медаль. Его завербовал разведывательно-снайперский взвод батальона, и он покинул 6-ю роту. Он был весь покрыт татуировками, среди которых была набитая на груди и животе Фемида с обнаженным мечом и венчавшими ее семью метками, связанными с теми мужчинами, которых Сэм считал убийцами.

Морские пехотинцы, вместе с которыми он был расквартирован, достигали совершеннолетия. В Афганистане почти не на что было тратить деньги, и у многих остались сбережения, на которые некоторые купили машины. Им исполнялось по 21 году, и они могли законно посещать бары. На выходных они собирались в группы и отправлялись куда-то, иногда на пляж. Сиатта редко к ним присоединялся. «Он будто спрятался в раковине. Я как-то пригласил его поехать с нами, но он ответил что-то вроде „нет, я просто хочу остаться в своей комнате“», — рассказывал Рэтлифф.

Сиатта написал Эшли Фольк — теперь студентке и воздушной гимнастке, которая жила в районе парка Вест-Гумбольдт, в Чикаго, куда он прилетел, чтобы с ней встретиться. Их первая совместная ночь была странной. Сиатта вел себя спокойней обычного и был воплощением дисциплины и самоконтроля. Фольк же всегда была общительной и разговорчивой; они много лет шутили о том, что она была его противоположностью. Взглянув на него после долгой разлуки, Эшли почувствовала, что его что-то беспокоит, и попыталась выяснить, что случилось.

«Что-то не так? Расскажи мне, о чем ты думаешь?» — попросила она его.
«Все в порядке, милый цыганенок», — ответил Сиатта.

В ту ночь они занялись любовью. «Я почувствовала нашу прежнюю связь», — призналась Эшли. Сразу после этого Сиатта отодвинулся. Когда она легла рядом с ним, он потянулся за одеялом и плотно обернул его вокруг своего тела, оставив руки и ноги внутри — совсем как морской пехотинец, спящий на твердой земле: прямой как струна, самодостаточный, заключенный в кокон, одинокий. Фольк провела беспокойную ночь: «Ни прикосновений, ни объятий, ни подушек. Его тело было рядом, но сам он был далеко».

Следующей ночью произошло то же самое.

Батальон присоединился к 22-му экспедиционному полку КМП США, и весной 2011 года, когда в Ливии разгорелась гражданская война, морской пехоте было приказано загрузиться в десантные корабли, отправлявшиеся в Ливию. Во время своей последней поездки в Чикаго Сиатта отдал Фольк свой афганский дневник. Поначалу он хотел его уничтожить, но потом решил доверить его ей. Прочитав первую страницу, она остановилась. У них оставалось всего полтора дня до его отплытия, и Эшли была эмоционально опустошена. «Я обнимала его и говорила, что украду его у них».

После того, как он уехал, Фольк снова взялась за чтение. Когда она дошла до описания ребенка, застреленного в голову во время первой перестрелки Сиатты, она почувствовала приближающуюся панику и остановилась. Она читала его дневник неделями, фрагмент за фрагментом, снова и снова. Несмотря на то, что образ мыслей Сиатты сузился до понятия «убей или будешь убит», она продолжала видеть в нем того потерянного мальчишку, которого она знала с шестого класса.

via
Tags: Боец
Subscribe

Posts from This Journal “Боец” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments