Семен Астахов (number_0ne) wrote,
Семен Астахов
number_0ne

«Боец»: история одного солдата. Часть 3



Хэггланг думал, что мальчику, наверное, 4 года. Сиатта и Перес — что 6. Никто не знал, как в него попали. Рэтклифф понял, что мальчика ранили, когда тот бежал под обстрелом, чтобы спасти коров. Санитар, осматривавший рану, сказал, что ее нанесла пуля калибра 5,56 мм, подходящая для оружия морпехов. Перес попробовал утешить отряд. «Так бывает. В перестрелке пули летают везде, и как бы мы ни старались предотвратить потери среди гражданских, такое иногда будет случаться».

 Он напомнил, что это не они первыми открыли огонь. Они попали в засаду. Но он знал, что иногда нужно помолчать. «Ребята чувствовали себя виноватыми. Мы как бы по-мужски замяли происшествие и никогда больше не говорили об этом», — рассказывал он.

После той первой ночи морпехи едва ли обсуждали смерть мальчика. Хэггланд так описал общее молчание: «Никто не говорил о своих чувствах. Мы чувствовали неуязвимость. Мы делали свое дело». Они вычистили стальной котелок, поели из него и вернулись к патрулированию.

Сиатта был потрясен. Учебка не подготовила его к тому, что чувствуешь, когда после перестрелки видишь ребенка с наполовину снесенной головой. Он рассказал мне: «Во время тренировок, стрельбы по мишеням, метания гранат и всего такого ты ни разу не увидишь, как калечит ребенка».

Мальчик напоминал его племянника. Всего спустя одну перестрелку, начав заниматься делом, которым всегда хотел, он столкнулся с «одним из таких зрелищ — и как будто повзрослел за ночь, отрезвился». Шестая рота намеревалась быстро очистить окрестности Лакари. Следующая неделя прошла как в тумане. «Ничего кроме перестрелок, ракет, засад, заданий по снабжению и просто хаоса», — записал он в дневнике.

А потом он впервые выстрелил наверняка.

17 ноября командир взвода Куртц сопровождал отряд в составе пулеметной бригады и группы афганских солдат на миссию, проходившую глубоко на территории Талибана. Он заметил закономерность: после каждой перестрелки бойцы Талибана, казалось, исчезали за одними и теми же располагавшимися к западу от базара полями и строениями. Куртцу это надоело, и он решил пойти прямиком на территорию противника, завязать бой и убить как можно больше людей. «Это был очевидный и простой шаг к установлению прямого боевого контакта, и больше ничего».

Отряд выступил в середине утра. К удивлению Куртца, ни один талиб не высунулся. «Мы просто сидели, скрючившись, весь день», — вспоминал Куртц. Отряд продвинулся на несколько миль к западу от базара, туда, куда еще не заходила морская пехота, когда часть бойцов оказалась отрезана засадой.

В тот самый момент, когда группа морских пехотинцев пересекала поле, талибы открыли огонь. Расстояние было небольшим: засада находилась примерно в 180 метрах от них. Так же, как и на учениях, находившиеся в зоне поражения пехотинцы повернулись в сторону стрельбы и бросились в атаку. Те, кто оказался в пролегающей между полями полосе растительности, чередовали стрельбу с короткими перебежками, пытаясь окружить атакующих.

Афганский солдат выстрелил из гранатомета, и находившегося рядом лейтенанта чуть не оглушило взрывной волной. Талибан стрелял из пулеметов Калашникова, гранатометов и винтовок. Отряд бросился врассыпную, так же, как и Перес с Сиаттой, следовавшие за ними на расстоянии нескольких сот метров. Перес окинул взглядом местность рядом со своими пехотинцами и заметил в пределах 270 метров стоявшего на крыше мужчину, частично скрытого стеной и державшего четырехкратный прицел для ближнего обзора. В руках у него больше ничего не было — он просто наблюдал за сражением и, возможно, направлял действия талибов.

Возле Переса находился Сиатта со своей винтовкой с восьмикратным прицелом. Согласно правилам, прежде чем начать стрельбу, морские пехотинцы обязаны были получить от комбатанта PID — положительную идентификацию. Даже предупредительные выстрелы требовали одобрения со стороны командира. Совсем недавно другой взвод выстрелил в афганца с радиоприемником. Устройство оказалось безобидным транзистором для прослушивания новостей, а афганец страдал от психического расстройства, и морпехов предупредили, что в будущем им следует избегать подобных ошибок.

Сиатта продолжал наблюдать за мужчиной. У него не было ни оружия, ни радио, ни телефона, но выглядел он подозрительно. Перес приказал Сиатте сделать предупредительный выстрел и согнать человека с крыши. «Я говорил Сиатте стрелять ему под ноги».

Сиатта выстрелил. Мужчина рухнул вниз. Перес опустил свой М4 и посмотрел вниз на Сиатту: «Неужели ты только что пристрелил этого человека?»

Сиатта кивнул.

Перес был поражен. Но они находились в эпицентре боя, который морпехи не могли покинуть, и он предположил, что Сиатта мог убить этого человека случайно. Он решил разобраться с этим позже.

Отряд продвинулся на 550 метров к югу, попутно зачистив несколько строений. В какой-то момент они оказались под обстрелом из постройки, в которой Куртц, обеспечивавший атаку с воздуха, сквозь щель в стене увидел женщину. На руках она держала ребенка. Куртц решил, что талибы выставили ее в качестве живого щита. Он отменил приказ атаковать. Несколько морпехов наблюдали за безоружными мужчинами, бросившимися прочь от недавнего укрытия, и попросили разрешения открыть огонь. Куртц понимал, что эти люди были побросавшими свое оружие солдатами. По его словам, он снова подчинился правилам и приказал отряду не стрелять. Это был странный бой с огромным количеством ограничений, которые талибы использовали в свою пользу. Стиль ведения войны, бесивший тех, кто был вынужден ему подчиняться. «Многие парни из отряда были злы на меня в тот день».

Вернувшись на базу, Перес попросил Сиатту объяснить свой выстрел. «Целился ли ты в того парня?», — спросил он его.

Сиатта ответил «Да».

«Он сказал мне, что хотел почувствовать, каково это — убить человека», — рассказал Перес.

Перес был рассержен и обеспокоен. Он сообщил об инциденте Куртцу, и по делу Сиатты началось расследование. Теперь и Куртц был встревожен, он чувствовал приближение неприятностей. Деревенские жители собрались у ворот, жалуясь на каждую ошибку, совершенную 6-й ротой. Куртц с минуты на минуту ожидал прибытия тела.

Он предупредил Сиатту, что против него выдвинут обвинение. «Поглядим, что из этого выйдет, дружище», — сказал он ему. Куртц забрал его винтовку и отстранил его от патрулирования. Сиатта чуть не плакал. Перес поддержал позицию лейтенанта и выразил сомнение в том, что Сиатта подходит для войны. «Есть разница между желанием убить человека и желанием убить нужного человека. Мы беспокоились о том, что Сиатта может пропасть, убивая ради удовольствия, что вполне могло произойти», — рассказывал он.

Годы спустя, тот выстрел все еще остается спорным моментом. Сиатта говорил, что понимал причину недовольства командиров, но твердо отстаивал свое решение. «Это одна из проблем снайпера. Приходится реагировать на такие сигналы. Этот парень появился невовремя. Он был подозрительным». Он сказал, что при прочих равных он бы снова выстрелил. «Можно было спасти жизни твоих товарищей ценой твоей собственной задницы», — объяснял он. Перес считал, что такие ответы неприемлемы. «Было сказано, что тот тип выглядел подозрительно, но это не дает тебе права стрелять в него. Если бы я позволил моему отряду стрелять в каждого, кто был подозрительным, мы могли бы перестрелять всю деревню».

Несколько дней третий взвод выходил в патруль без Сиатты. Все ждали. Местные не появлялись. Посланный к тому зданию отряд не обнаружил там раненых. Ни крови, ни бинтов, ни недовольных. Тела тоже нигде не было. Перес вернул Сиатте винтовку и восстановил его в штат.

Интенсивность боев возрастала, так же как и фрустрация. На одном из заданий взвод пытался захватить командира талибов, который был от них примерно в шести милях. Тот ускользнул. Сиатта был так раздражен, выслушав «фуфловую речь о том, что хотя мы ничего не нашли, мы все равно были на высоте» от Куомо, командира роты, что написал в своём дневнике: «Я хотел бы врезать ему по лицу».

Не прошло и двух месяцев с начала его командировки, а Сиатта уже не был наивным пареньком из прерий. Он закалился, стал более настороженным и злым. Постепенно у Сэма накапливались сомнения по поводу этой войны. Морпехи занимались самой опасной работой, и им говорили, что афганские войска будут развивать их успех. После наблюдения за афганскими солдатами, вместе с которыми действовал его взвод, Сиатта был уверен, что этого не случится.

Когда он посетил их палатки, он написал «они так и будут сидеть на своих коврах, заваривать чай и курить шмаль. Я б им так сказал: „Вы, парни, говнюки гребаные. Мы тут чтобы дело делать, а вы вгашены по самое не балуй”». Когда морпехи выходили в патруль, многие афганцы оставались позади.

Всегда находился другой патруль.

22 ноября морпехи из другого взвода были атакованы, и когда третий взвод выдвинулся на помощь, он тоже попал в засаду — оказался прижат огнем с нескольких направлений. На помощь пришли боевые вертолеты, оттесняя талибов.

Как только засаду ликвидировали, первому отряду приказали прочесать огороженное здание, из которого талибы вели огонь. Здание было поражено двумя ракетами «Хэллфайр». Отряд пересек холодный канал глубиной по пояс и собрался у входа. Сиатта шел первым. Они бросили осколочную гранату через стену и двинулись следом. Когда Сиатта прошел сквозь ворота, он увидел останки афганца. Его кишки было видно сквозь разорванную одежду. Ему было примерно 14 лет.

Его живот был распорот, и внутренности вывалились на землю, а тело было нашпиговано частями ракеты. Видеть это было ебать как тяжело, но я продолжил, чтобы проверить первую комнату в левой стороне здания, и первым, что я увидел был старик, которого почти разорвало пополам, и его ноги держались только на лоскутах кожи. он был все еще жив, если так можно сказать, но все еще в сознании. Звук был такой как будто он захлебывался собственной кровью. Он умер через пару минут, а всю остальную его семью посекло осколками.

Сиатта смотрел, как эта семья выходит наружу — осиротевшие, перепуганные, покрытые мелкой пылью. Они были обессилены и не могли ничего сказать американцам, стоявшими посреди их разрушенного дома.


Внутренняя сторона обложки дневника Сиатты, на которой он отмечал дни, проведенные в Афганистане.
Фото: Девин Ялкин для The New York Times

Не обошлось без потерь. Младший капрал Николас Хэнд из первого взвода был убит выстрелом в голову, который, вероятнее всего, был произведен из того самого дома. Другому пехотинцу прострелили колено. По словам Куртца, взвод тогда почувствовал, что планы на Гильменд обречены на провал: «Уже тогда было очевидно, что дело не пойдет. Я думаю, все понимали: как только мы уйдем, власть вернется к талибам». Он видел, что некоторым из его взвода было сложно смириться с этим. Никому ненужная кровавая бойня, чувство, что все жертвы и риски напрасны терзало и мучило их во время этой заранее безуспешной кампании, говорит Куртц.

Сиатта держал все в себе, но в дневнике написал прямо: «Черт, да мы конкретно облажались».

Вскоре, на День благодарения, в его записях ясно читалась постепенно овладевавшая им паника:

Сегодня — всего лишь еще один день, проведенный вдали от семьи. Просто ничего не значащий день. И действительно, после смерти отца праздники с каждым годом медленно теряют смысл. Я сижу за пулеметом М240 и вроде должен ощущать дух праздника, но нет. Мне больно думать о том, какими праздники были раньше, когда я был ребенком, когда они хоть что-то значили. Но здесь мне каждый день напоминают, что я не ребенок, и будущее никогда не будет похоже на прошлое.

Для Сиатты переломный момент наступил 29 ноября, когда первый отряд, пересекавший поле, подвергся атаке — к тому моменту это стало обычным делом. Группа рассеялась, и Сиатта с тремя другими пехотинцами оказался отрезан от остальной части отряда, которая укрылась у здания, открыв ответный огонь. Сиатта и застигнутые врасплох морпехи, включая Переса, остались одни и были крайне уязвимы. Они залегли в канаву глубиной не больше 30 см и оказались в ловушке, под градом пуль.

Единственной маскировкой была низкая трава. Морпехи пытались отстреливаться, но в ответ встречали еще более сильный огонь; тогда они попробовали пробежать через 45-70 метров открытой местности, чтобы укрыться в руинах заброшенного здания. Быстро сосчитав до трех, они встали и изо всех сил побежали в сторону укрытия, в надежде, что талибы промахнутся.

Вместе с остальными добравшись до того здания, Сиатта прижался грудью к земле, откинул сошки на винтовке, выглянул наружу и выстрелил около десяти раз в сторону, откуда боевики вели огонь. Затем он сделал то, чему его учили. Замедлил дыхание. Выставил расстояние. Пули проносились над головой, но он смотрел в прицел, обдумывая возможные варианты. В голове была одна мысль: «Если бы я был на их месте, где бы я был?»

На другой стороне поля стояло здание. У Сэма было хорошее предчувствие на этот счет. Он и земля стали почти единым целым. Он навел винтовку на левую часть здания так, чтобы его угол был в перекрестье прицела. Он дышал спокойно. Он ждал.

В перекрестье прицела появился человек. Он был молод, около 20 лет, на нем был темный жилет. В руках у него был Калашников. Сиатта не был уверен насчет расстояния между ними, но подумал, что оно должно было быть около 230 м. Дистанцию на винтовке он выставил на 275 м. Ожидая, что пуля попадет немного выше, он прицелился чуть ниже груди парня, медленно выдохнул, нажимая на спусковой крючок до тех пор, пока не почувствовал легкую отдачу.

Пуля попала в район гениталий. Сиатта видел, что боевик упал. Это произошло как раз в тот момент, когда Перес скомандовал прекратить огонь.

«Я только что кого-то подстрелил», — сказал Сиатта.

«Он мертв?», — спросил сержант.

Сиатта посмотрел в прицел. Мужчина корчился в агонии, которую морские пехотинцы называют «куриной судорогой». Сэм решил, что пуля прошла через ягодицы. Он выстрелил еще несколько раз. Мужчина перестал двигаться.

«Теперь — да», — ответил Сиатта.

В прицеле появился еще один боевик. Теперь Сиатта знал точное расстояние. Головоломка решена. Первый же выстрел, как ему показалось, попал прямо в грудь. Мужчина рухнул на землю.

Сиатта почувствовал облегчение. Он держал угол дома под прицелом. Появился третий мужчина, он пытался добраться до одного из погибших. Сиатта выстрелил. Мужчина отступил и, спотыкаясь, скрылся. Сэм решил, что ранил его в руку.

Перес наблюдал через прицел с четырехкратным увеличением. «Это было почти как в видеоигре — звучит глупо, я знаю», — поделился он. «Но наружу вышел человек, Сиатта выстрелил в него, и он резко упал, потом вышел еще один, Сиатта выстрелил, и он тоже упал, а затем вышел третий, и его Сиатта тоже пристрелил». По его словам, Сиатта «по сути, наносил основные удары за весь отряд».

Пока отряд ждал следующего выстрела Сиатты, угол здания взорвался: другие пехотинцы тоже увидели талибов через прицел ракетного комплекса TOW, и Куртц дал им разрешение стрелять. Бой закончился.

Теперь боевые навыки Сиатты не подлежали сомнению. Сначала это было здорово. Он поборол неуверенность. «До этого я задумывался: „Могу ли я выполнить свою работу? Или я могу стрелять только по мишеням? Не подведу ли я своих ребят?“» Туча, омрачившая предыдущий выстрел, за который он рисковал получить уголовное обвинение, рассеивалась.

Это его удовлетворение длилось недолго. Война может сыграть с разумом злую шутку. Стрельба может казаться простым занятием, а уже через минуту — сложным. Сиатту вновь начали изводить сомнения: не были ли эти попадания простой удачей? «Может, мне повезло?» — спрашивал он сам себя. «Достаточно ли хороший из меня стрелок?» Другие мысли были куда мрачнее. Сиатте было интересно, каково это — убивать. Записи в дневнике передают его переживания после того, как он это узнал.

via

Tags: Боец
Subscribe

Posts from This Journal “Боец” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments