Семен Астахов (number_0ne) wrote,
Семен Астахов
number_0ne

Categories:

«Боец»: история одного солдата. Часть 1



Премьера статьи-лауреата Пулитцеровской премии от классика современной журналистики. Си Джей Чиверс пишет о Сэме Сиатте, ветеране Афганистана, попавшем в ловушку посттравматического расстройства. Это очень детальный, трогательный и скрупулезно выписанный рассказ о том, как война убивает в человеке человека и как сложно потом этим человеком стать.

Текила уже затуманила разум Сэма Сиатты; он был так пьян, что потом будет уверять, будто ничего не помнит о преступлении, которое вот-вот совершит.

Все произошло 13 апреля 2014 года, около двух часов ночи. Сиатта вломился в одноэтажный дом в Нормале, штат Иллинойс, университетском городке примерно в двухстах километрах от Чикаго. Бывший морпех, служивший в Афганистане, он обучался в университете неподалеку на положенное ему по закону пособие и в свои 24 года был первокурсником. Был отмечен медалью за храбрость, проблем с законом никогда не имел; не было у него и никаких определенных причин для того, чтобы войти в чужой дом, никакого мотива, за который могла бы зацепиться в суде сторона обвинения. Он не собирался грабить, нет никаких доказательств того, что он когда-либо встречал трех студенток, живших в том доме, или двух молодых людей, бывших с ними в тот вечер.

Две девушки и один из молодых людей проснулись за несколько минут до случившегося; им показалось, что они слышали, как кто-то открывает и закрывает за собой дверь. Пугающее чувство того, что посторонний проник в их дом. Они попытались успокоиться и заснуть, но тут же весь дом потряс жуткий грохот — Сиатта ударил по двери со внутреннего двора с такой силой, что разнес дверной косяк в щепки.

Дверь распахнулась. Сиатта забрел не туда — этот дом был очень похож на тот, что он снимал кварталом дальше. 180 сантиметров ростом, весивший порядка 80 килограмм, Сэм был блестяще обученным солдатом, некогда служившим в горячей точке в составе небольшого отряда; по всему его телу были татуировки, а на груди — семь красных отметок, по одной за каждого убитого за год службы талиба. Позже его бывший командир скажет на заседании суда, что из всех солдат под его командованием Сиатту боевики боялись больше всего.

Одна из девушек спряталась за непрочной дверью, ведущей в спальню. Другая вызвала службу спасения, а третья схватила небольшой кухонный нож.

Сиатта покинул службу в 2012 году, но ему никак не удавалось избавиться от привычек военных лет. Он был чересчур бдителен, с трудом мог расслабиться. Он наблюдал за людьми вокруг, оценивал их, во всем искал угрозу. В постоянно меняющихся ситуациях повседневной жизни он всегда пытался встать так, чтобы за спиной у него никого не было. Так он вел себя во время патрулей. Этому его научили в армии.

Но такое поведение истощало его эмоционально, оно совершенно не подходило для мирной жизни. Пойти в ресторан, лавировать между группками людей на вечеринке, отправиться за покупками, занять место в аудитории — все это было для Сэма испытанием, требующим серьезных волевых усилий.

На протяжении месяцев постоянное чувство страха только усиливалось. Больше четырех лет его преследовали воспоминания о невинных людях, убитых его отрядом, о людях, чьи жизни внезапно оборвались по одной простой и столь непростительной причине — они оказались не в том месте, когда началась перестрелка. Позднее в ветеранской организации скажут, что он страдал от депрессии, алкогольной зависимости и посттравматического стрессового расстройства. Но до того времени Сэм сумел выработать привычки, заглушавшие его и без того сильную тревогу. Он избегал людных мест. Он поразительно много пил, чтобы приглушить свою чрезмерную настороженность и прогнать тоску. Он редко появлялся на людях, а если и выходил, то обычно в компании матери или брата.

Из столовой, куда сначала вошел Сиатта, можно было пройти в крошечную кухню, совмещенную с небольшой гостиной. В этой смежной комнате, примерно в 8 метрах от Сиатты, стоял один из молодых людей. Он тоже служил в морской пехоте. В любой другой ситуации они могли бы стать друзьями. Но служба у них была разного рода, а у парня в гостиной и в мыслях не было, что у него может быть что-то общее с мужчиной в кухне. Он встал между своей девушкой и развороченной дверью.

Он был ниже, но крепче Сиатты, его мускулистая фигура говорила о годах силовых тренировок и борьбы. К тому же он был не так пьян. Он окинул взглядом дверь. Замок был все еще закрыт. Кто бы не ломился в эту дверь, он был силен. Он услышал движение за углом, шорох в задней части дома. В его руке был разделочный нож с двадцатисантиметровым зубчатым лезвием, единственное оружие, которое смог найти за те пару секунд, что были у него на размышления. Он заметил Сиатту, который приближался к гостиной, все дальше и дальше проходя в дом.

Только одному точно известно, что случилось дальше. Сжав нож еще крепче, он крикнул, что служил в морской пехоте, и потребовал, чтобы незваный гость ушел.

«Тебе здесь нечего делать. Уходи», — сказал он. Сиатта не остановился и, проходя мимо плиты, взял сковороду:«Ты был тем еще мудаком, и сейчас я тебя проучу». Все возможные варианты дальнейшего развития событий сузились до одного: драться.


Дом в Нормале, штат Иллинойс, в который вломился Сэм Сиатта.
Фото: Девин Ялкин для The New York Times

Впервые я встретился с Сэмом Сиаттой в апреле 2016 года в исправительном центре Шауни на юге Иллинойса. Он вошел в мрачную комнату для переговоров в сопровождении надзирателей, ненадолго покинув корпус для опасных правонарушителей. Перед его появлением сотрудник тюремной охраны спросил меня и еще двух адвокатов, представлявших интересы Сиатты, не хотим ли мы, чтобы рядом стояла охрана, на тот случай, если заключенный выйдет из себя.

Сиатта был в поношенной синей тюремной робе. Его легкая поступь и мускулистые плечи говорили о том, что передо мной боец. Под короткими рукавами были видны зловещие татуировки — среди прочих на правом предплечье был череп, опирающийся на песочные часы — такие татуировки были не редкостью среди морпехов. Он выглядел грозно. Грозно, но опустошенно. Нервный, испуганный и до боли вежливый — человек, раздавленный обстоятельствами.

Ричард Р. Винтер, адвокат, за пару дней до нашего визита подавший апелляционную жалобу на вынесенный Сиатте приговор, стал расспрашивать его, как он поживает. Тут же исчезла любая видимость того, что Сэм мог представлять для нас угрозу. Дела у него были не очень. Шауни был захвачен бандами, и ему приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы с ними не сталкиваться. Двое его сокамерников были из банды Latin Kings, еще один — насильник, который чуть не втянул Сиатту в разборки из-за мелкой кражи. Древняя исправительная колония в Понтиаке, где его содержали до начала слушаний, была и того хуже. Там ночами заключенные выли и кричали, здание кишело крысами.

Сиатта, казалось, был убит горем. Ему хотелось домой. Он все пытался узнать, нет ли у Винтера каких-либо новостей об апелляции. Винтер осторожно объяснял, что потребуется время, и до возможного начала слушаний придется ждать несколько месяцев.

О Сиатте я узнал в феврале, когда Т. Дж. Тейлор, офицер, недавно вышедший на пенсию, рассказал мне о бывшем морпехе, который вломился в дом неподалеку от его собственного и получил множественные колотые раны от другого морпеха. Его на вертолете доставили в госпиталь, а затем выдвинули обвинение в незаконном проникновении в жилище. Он — Сиатта — был признан виновным и приговорен к тюремному заключению. Тейлор устроился в фирму Holland & Knight, подавшую апелляцию по делу Сиатты на том основании, что его преступление просто не могло быть преднамеренным — в тот момент он был практически в бессознательном состоянии из-за сильнейшего алкогольного опьянения. Тейлор обвинял в случившемся посттравматическое стрессовое расстройство.

Мы с ним обсуждали это явление уже долгие годы, и пытались помочь всем нашим друзьям, страдавшим после войны. Я заинтересовался, но сохранял настороженность. В восьмидесятые и девяностые я служил в морской пехоте и знал то, что известно каждому, кто знает о службе не из рекламного буклета: небольшая часть морской пехоты действительно проблемные — трудные дети, если перефразировать грубое определение, данное таким парням самими морпехами. Некоторые из них становятся преступниками и в полной мере заслуживают того наказания, к которому их приговорили. Я сказал Тейлору, что перед тем, как думать о репортаже, мне надо тщательно пересмотреть все дело.

По счастливому стечению обстоятельств я был знаком с майором Скоттом А. Куомо, командовавшим пехотной ротой в Афганистане, в состав которой входил Сиатта. Куомо — энергичный и солидный. Он руководил школой, в которой тренировались все лейтенанты морской пехоты. Этот пост доставался только лучшим среди офицерского состава. Я позвонил ему и задал два вопроса. Был ли Сиатта трудным ребенком? А если нет, то как же так могло случиться? Куомо сказал, что в бою Сиатта был образцовым морпехом: талантливый стрелок, которому доверяли однополчане, незаменимый при боевых столкновениях, Сиатта был достоин благодарности, а никак не лишения свободы. По его словам, его совершенно сбили с толку новости о случившемся в Иллинойсе.

Когда я стал читать само дело, у меня возникло еще больше вопросов. Сторона обвинения заняла жесткую позицию в отношении Сиатты, начиная с формулировки обвинения и заканчивая самим выступлением на суде, тем самым инициировав серьезную конфронтацию со стороной защиты. Значение того факта, что подсудимый мог быть сильно пьян просто потому, что это был его способ борьбы с посттравматическим синдромом, было преуменьшено. Но не все в зале суда разделяли позицию обвинения. И в конце, перечеркивая Сэму жизнь, судья извинился за то, что послал его в тюрьму.

Я согласился встретиться с Сиаттой в Шауни. За те несколько часов, что я с ним пробыл, его речь была то совершенно невыразительной, то чуть ли не поэтичной. К тому моменту он уже окончательно разобрался с тем, что так мучило его. Он описывал свою постоянную тревожность и злоупотребление алкоголем как что-то, что подкралось к нему практически незаметно и полностью завладело им к 2014 году. До тех пор он мог легко игнорировать эти симптомы, даже если это беспокоило окружающих.
«Когда ты вырастаешь на пару сантиметров, ты этого не замечаешь. Ты же видишь себя каждый день. Но когда тебя встречают родные, они тут же скажут тебе: „Ты так вырос!“» — привел такой пример Сиатта.

Расслабившись, Сиатта начал рассказывать об Афганистане, о том, как он убивал. Сначала он с трудом подбирал слова, а потом разгорячился и стал описывать подробности, вспоминал устройство снайперской винтовки, рассказывал о непоправимых ошибках, допущенных им и преследовавших его с тех пор.

Его воспоминания были намного более мрачными, чем считали его родные и адвокаты, он описывал войну куда честнее, чем в суде. Уже ничего нельзя было изменить. Ему предстояло провести в тюрьме более пяти лет, и вряд ли приходилось ждать какой-либо поддержки от и так перегруженной судебной системы штата, не могло идти речи даже о психологической или медикаментозной терапии. Его дальнейшая судьба зависела от исхода изнурительного процесса рассмотрения апелляции, которая опиралась на весьма узкую и туманную область права.

Младший капрал Сэмюэл Дж. Сиатта прибыл в Афганистан в октябре 2009 года. Он был одним из тысяч морпехов, снова и снова пытавшихся ликвидировать активность Талибана в провинции Гильменд, выполняя амбициозное обещание Обамы возобновить афганскую войну, данное им во время первой предвыборной кампании. Сиатта служил стрелком в 6-й роте 2-го батальона 2-й дивизии в 1-м отряде, 3-м взводе.

Прибыв в Кэмп Лезернек, лагерь в степи, в котором располагался главный штаб операций морской пехоты, он был лишь одним из многих, безликим — молодой морпех, выросший в прерии, с легкостью мог стать частью длинного списка стрелков, вызвахшихся участвовать в предыдущих военных кампаниях.

Он был приемным сыном в католической семье, проживавшей в штате Иллинойс. Его приемные родители приняли его в семью 4 июля 1989 года, когда ему было всего три дня от роду. Его дядя служил в морской пехоте во Вьетнаме, а дедушка по материнской линии — во время Второй Мировой. Уже четвероклассником он говорил старшим, что обязательно станет морпехом.

Его отцу диагностировали рак, и он умер, когда Сэму было двенадцать. Он всегда был тихим ребенком, а после случившегося стал еще более замкнутым. Но его одноклассница Эшли Фольк считала его отзывчивым и добрым. В шестом классе они начали встречаться. «Тогда он в первый раз поцеловал меня в щеку», — вспоминает она.

Они с классом подписали для него карточку с соболезнованиями о случившемся. Девушка ломала голову над тем, как хорошо ему удавалось скрывать грусть. «Это всегда пугало нас. Никогда не знаешь, что он переживает на самом деле», — признается Эшли.

В восьмом классе Сиатта начал заниматься силовыми упражнениями и часто пропадал в тренажерном зале. Фольк тоже начала тренироваться, но только для того, чтобы быть с ним рядом. Война в Ираке была в самом разгаре. Быстрый успех американской кампании в Афганистане столь же быстро сошел на нет. Всем было понятно, что впереди ждет только больше сражений. Враг же вел войну на изнурение, прибегая к необычным тактикам, атакуя в основном из засады, используя самодельные бомбы и солдат-смертников. Очевидно было, что война будет кровавой. Но Сиатта ясно давал понять, что все еще собирается вступить в ряды армии.

В старшей школе Сиатта и Фольк часто ссорились, расходились и снова сходились, и все это время Эшли пыталась отговорить его от того, чтобы он пошел в морскую пехоту. Он же давал ей прозвища вроде красотки или цыганенка и старательно не замечал ее попытки разубедить его. В выпускном классе его возраст уже позволял ему встать в строй. Фольк снова и снова просила его одуматься. Но он все твердо решил.

Сиатта стремился действовать, к службе его подталкивало чувство долга перед Родиной, и, казалось, для него было совершенно не важно то, каким трудностям и какому риску он себя подвергает. Он делал это не ради удовольствия.

«Я шел туда, потому что верил, что Конституция — не рулон туалетной бумаги, как считают многие мои ровесники», — убеждал Сиатта.

Он поступил на военную службу еще во время учебы в школе, и попросил, чтобы его отправили в пехоту — самый тяжелый род войск.

Подписавшись на 4 года службы, Сиатта решил, что было бы нечестно заставлять Фольк дожидаться его с войны и начал избегать ее. Выпустившись из школы в мае 2008 года, он сразу же уехал в тренировочный лагерь в Сан-Диего. Фольк вспоминает, как напугана она тогда была. Но она не могла ничего сделать. «Он делал это ради нашей страны. Человек старой закалки», — размышляет она.

В тренировочном лагере Сиатта пошел по обычному пути превращения из гражданского в солдата. Но по мере обучения он все больше стал выделяться из рядов новобранцев — он был великолепным стрелком. А главная составляющая морской пехоты — стрелковая часть. Каждый новобранец должен научиться идеально обращаться с тем, что считается главным орудием войны. Для этого солдаты постоянно тренируются и ежегодно проходят повышение квалификации, стреляя на точность на 460 метров. Сиатта стрелял точнее, чем большинство в его окружении. Это было необъяснимо. Он вырос в семье, где не было оружия, он им даже не интересовался, да и на охоте ни разу не был. До поступления в тренировочный лагерь, он ни разу не держал винтовку в руках.
via
Tags: Боец
Subscribe

Posts from This Journal “Боец” Tag

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments